В ночь с 7 на 8 ноября 1917 года отряды Петроградского военно-революционного комитета (ВРК) — красногвардейцы, солдаты и матросы — взяли Зимний дворец.
Справиться с его винным погребом новая власть не могла ещё месяц. К погребу шли с корзинами и тачками, солдаты, поставленные его охранять, сами начинали пить. О вывозе запасов отдавали распоряжения, но вино оставалось на месте. Дневники, письма и протоколы сохранили историю этих неудач: как дворцовое имущество пытались уберечь и почему в конце концов запасы решили уничтожить.
7–8 ноября. После взятия
Министров Временного правительства арестовали. Служащим дворца предстояло выяснить, что уцелело в комнатах, через которые прошли победители.
Позднее смотритель комнатного имущества Николай Дементьев приложил к рапорту шестьдесят шесть фотографий разгромленных помещений. От одних часов остались механизмы без корпусов, от других — одни корпуса. Мебель разбили в щепки: среди обломков лежали спинки диванов и ножки кресел. По комнатам валялись пух, перья и мочало — набивка распоротой мебели, матрацев и подушек.

Каменные пасхальные яйца исчезли, кожаные футляры от них остались на полу. С окон и дверей сорвали занавеси, некоторые унесли вместе с карнизами; местами от занавесей осталась лишь подкладочная ткань. Дементьев должен был сверить уцелевшие вещи с описями и установить, что украдено, что разбито и что ещё можно восстановить. Рапорт в книге Анны Конивец, с. 181–183.
Уже 8 ноября начальник Дворцового управления генерал-лейтенант Комаров донёс новому комиссару, что винный погреб нужно охранять. Донесение Комарова.
В донесении стоит 26 октября: Россия ещё жила по старому календарю. Дальше даты событий — по новому стилю; где документ датирован по-старому, это оговорено. От взятия дворца до уничтожения вина пройдёт чуть больше месяца.
Директора Эрмитажа Дмитрия Толстого погреб тревожил давно. Десятки тысяч бутылок хранились прямо под музеем, и с началом беспорядков это соседство, по его воспоминаниям, лишило его сна. Он обращался к властям и добивался усиления охраны. Как они откликались, Толстой описал позже:
«…все как будто сознавали опасность такой близости, но энергичных мер к ее устранению принять, казалось, не умели».
До пожара 1837 года винный погреб занимал небольшую часть подвалов Зимнего дворца со стороны Адмиралтейства. После восстановления дворца вина там больше не хранили. В 1844 году по распоряжению Николая I основное хранилище оборудовали под Старым Эрмитажем, вдоль невского фасада. Название осталось дворцовым, хотя над бочками и бутылками теперь располагались музейные залы. Часть вина поступала в бочках и бочонках; бутылки наполняли здесь же, в собственной разливочной.

Историю этого хозяйства восстановила сотрудница Эрмитажа Анна Конивец в книге «Зимний дворец: От императорской резиденции до Кавшколы Осоавиахима». Дневники участников событий она сопоставила с планами подвалов, рапортами и дворцовыми ведомостями. За общим названием «царские вина» у неё стоят отдельные бутылки и порядок их приёма, учёта и выдачи. Конивец, с. 191–193.
Начатая бутылка
В 1894 году, после смерти Александра III, из его комнат в погреб приняли бутылку коньяка 1835 года. В описи рядом с названием помечено: «начатый».
Двадцать лет спустя, в 1914-м, бутылка всё ещё числилась в наличии.
За эти годы сведения об остатках переносили в новые описные книги. После проверки ставили штамп, от руки вписывали год и число бутылок, ниже расписывались делопроизводитель, его помощник и смотритель. Вместе с остальными напитками из описи в опись переходил и недопитый коньяк покойного императора.
Ром, подаренный великим князем Александром Михайловичем, тоже лежал почти нетронутым. В апреле 1897 года приняли сто полубутылок, к январю 1914-го осталось девяносто девять: единственная убыль записана в январе 1904-го. Здесь же хранились старые мадеры, венгерские вина, малага, домашние наливки, подношения от родственников и придворных.
Смотритель Владимир Иванович Казик, много лет служивший в погребе, отвечал не только за вино: пустая тара тоже подлежала учёту и возврату. Конивец нашла переписку о четырнадцати пустых бутылках, которые начальник Дворцовой полиции полковник Герарди не вернул за 1909 год. Бутылки были из зелёного стекла, с государственным гербом и надписью о принадлежности к погребу Высочайшего двора. Каждую оценивали в девять копеек.
Заведующий хозяйством Гофмаршальской части Милий Аничков послал полковнику справку, в которой недостачу расписали по месяцам: одна бутылка в январе, три в феврале, шесть в марте–апреле, четыре в мае. Выдачу подтверждали документы с подписью полковничьего камердинера. Герарди прислал рубль двадцать шесть копеек и получил квитанцию. Конивец, с. 185–191.
Начатый коньяк Александра III и почти нетронутый подарок великого князя легко счесть типичными для погреба. Описи показывают другое: старые вина и коньяки составляли меньшую часть запасов. По данным разных лет, больше всего было спирта, простой смирновской водки и удельных вин — от четырёх до десяти тысяч бутылок каждого вида; заметное место занимало и шампанское Абрау-Дюрсо. Вино выдавали к столу, спирт уходил главным образом на кухню, где кушанья подогревали на спиртовках, и в ламповую кладовую. Отпускали его на нужды всего дворцового управления.
Сравнительно невысокая стоимость удельных вин не означала низкого качества. Основная масса шла из Ливадии, Массандры и Абрау-Дюрсо: двор пил собственное вино, за которое не приходилось много платить. Конивец, ссылаясь на великого князя Александра Михайловича, чей ром лежал в погребе почти нетронутым, называет и политическую причину невысокой цены: Министерство уделов не продвигало удельное шампанское, опасаясь неудовольствия союзной Франции. Конивец, с. 195–196.

По водочным описям особенно хорошо видно, какие напитки хранили годами, а какие постоянно выдавали. Старая «водка от Сеген» оценивалась в 35 рублей за бутылку. В 1913 году её было 57 бутылок, к 1917-му осталось 55. Смирновской, по 27½ копейки, ежегодно уходило 6500–7000 бутылок. Конивец, с. 194–196.
Монархия пала, а ведомости продолжали заполнять. В 1917 году вино отпускали к столу главы Временного правительства, его окружению и охране. С 14 августа по 14 сентября офицеры временной охраны Зимнего получили 333 полные бутылки и 3127 полубутылок удельного красного и белого вина и шесть бутылок шампанского Абрау-Дюрсо. В ведомости этот месяц записан по старому стилю: с 1 августа по 1 сентября.
Обычного летнего пополнения удельных запасов в том году, как установила Конивец, уже не было. Вино продолжали выдавать, но к ноябрю в подвалах его оставалось ещё очень много. Конивец, с. 200–201.
16–23 ноября. Требуются трезвые
16 ноября Адмиралтейский районный совет сообщил по телефону о разгроме винного склада в Зимнем. Почему не помогла охрана, объяснено двумя словами: «Караул перепился». Телефонное сообщение.
В том же сообщении сказано: «Угрожает опасность, так как в складе миллионы бутылок». Эту фразу до сих пор охотно повторяют в рассказах о разгроме. Конивец сверила её с описными книгами винной кладовой: они подтверждают масштаб, о котором писал Толстой, — десятки тысяч бутылок. Преувеличение Конивец объясняет тем, что после трёх лет сухого закона запасы царского погреба казались солдатским депутатам фантастическими, а «миллионы» придавали донесению вес. Конивец, с. 193–194.
17 ноября нарком просвещения Анатолий Луначарский распорядился закрыть дворец для частных посещений. Входить разрешалось служащим, членам художественно-исторической комиссии и приглашённым ею специалистам. Комиссия должна была описывать и принимать дворцовое имущество, но работала в здании, куда по-прежнему проникали посторонние. Распоряжение от 4 ноября старого стиля, документ № 267.
20 ноября Луначарский и его помощник Василий Игнатов предложили Военно-революционному комитету (ВРК) вывезти вино в Кронштадт под ответственность местного совета. В обращении они подробно объясняли опасность: проникшие в тёмный погреб люди зажигали спички и курили рядом с запасами чистого спирта. Луначарский и Игнатов предупреждали об угрозе взрыва, пожара и разрушений в Эрмитаже и Зимнем дворце. Обращение от 7 ноября старого стиля, документ № 584, с. 222–223.
Пока обсуждали перевозку, вино оставалось на месте. 23 ноября командиру и комитету Гвардейского флотского экипажа предписали:
«Прошу немедленно назначить караул из трезвых людей в количестве сорока человек для охраны винного склада в Зимнем дворце».
Караул не должен был пускать к складу посторонних и отвечал за его сохранность перед ВРК и Советом. Предписание караулу.
27 ноября. За вином — с тачкой
Художник Александр Бенуа записывает в дневник то, что видит в Эрмитаже и дворце сам, и то, что слышит от служителей. 27 ноября, во вторник, он отмечает: к вечеру у погреба снова собираются люди, уже «не с одними корзинами, но и с тачками».
Часть вина, вынесенного из погреба, прячут в самом дворце: целые партии — по разным углам огромного комплекса, отдельные бутылки — даже между дровами. Служители говорят Бенуа, что расхищение стало организованным и пресекать его всё труднее.
Накануне, по его записи, матросы, приставленные к погребу, сами начали его громить. За подмогой обратились в Военно-морской комитет. Вслед за этим по распоряжению наркома по морским делам Павла Дыбенко за пьянство арестовали Василия Игнатова и отправили в Смольный.
Бенуа ставит возле обвинения восклицательный знак: он явно сомневается. Игнатов, бывший драматический артист, отвечал теперь за охрану дворцовых ценностей. Дневник Бенуа в книге Конивец, с. 202.
По документам ВРК, именно Игнатову предстояло договариваться о вывозе вина в Кронштадт.
Письмо Луначарского в Кронштадтский совет датировано 26 ноября. Нарком просит помочь сохранить художественные сокровища Эрмитажа и дворца, для чего из погреба нужно убрать вина, водки и чистый спирт. Для переговоров и разработки плана перевозки он командирует Игнатова. На письме — резолюция члена ВРК Льва Карахана:
«Не выдавать до выяснения дела с пьянством».
На ночном заседании ВРК в тот же день матрос, доставивший Игнатова в Смольный, заявил, что арест произведён по распоряжению Дыбенко на основании показаний охраны о пьянстве. Было ли обвинение справедливым, из документов не понятно. Решение комитета известно: Игнатова отстранить, удостоверение для переговоров и пропуск в Кронштадт отобрать. Письмо, документ № 1273, с. 497; ночной протокол, документ № 1189, с. 465–466.
Свидетельств, что дворцовые запасы всё-таки перевезли в Кронштадт, найти не удалось.
28 ноября Бенуа и Луначарский осматривают погреб снаружи. Вход замурован, зарешёченные окна выходят на Неву прямо под музейными залами. Одно из окон размуровано. Свежая кирпичная закладка кажется художнику ненадёжной. Луначарский при этом доволен караулом.
30 ноября у погреба новое столкновение, теперь Бенуа пишет о толпе человек в двести. Комиссар по охране музеев и дворцов Григорий Ятманов подозревает, что часть этих людей днём прячется в квартирах дворцовых служащих. Он намерен устроить облаву, задержать пьяных и отправить их в кронштадтские тюрьмы.
Отправить их мешает ледоход: уже третий день Нева забита плывущим льдом. Бенуа опасается, что задержанных придётся оставить во дворце, туда явятся их товарищи, освободят их, и все вместе снова отправятся к вину. Запись кончается восклицанием:
«Какая опасность для Эрмитажа!»
Толстой позднее объяснял, почему вывоз самого вина казался ему почти невыполнимым. Бутылок было слишком много, транспорта не хватало, на обоз могли напасть. Даже благополучно доставленный груз пришлось бы где-то разместить, а новый склад притянул бы ту же толпу. В городе уже громили винные лавки, днём и ночью стреляли, и кто в кого, понять удавалось не всегда. Воспоминания Толстого.
4 декабря. Из Зимнего в Смольный
Комендант Зимнего получил распоряжение перевезти вино в Смольный. Вечером об этом доложили ВРК, и выяснилось, что неизвестно, откуда взялся приказ. Решили справиться в штабе.
«Оказалось, что штаб подобных распоряжений не давал».
Совнарком и сам ВРК тоже ничего подобного не приказывали. Комитет постановил выяснить, как распоряжение попало к коменданту, а вино передать в ведение комиссара по продовольствию. Кто распорядился перевезти дворцовые запасы в Смольный, протокол не сообщает. Протокол заседания.
Разговор, который запомнил Мальков
О предложении перевезти вино в Смольный вспоминает и его комендант Павел Мальков. Он описывает разговор в Ревкоме с членом ВРК Варламом Аванесовым и Георгием Благонравовым. Последнего Мальков называет комендантом Зимнего дворца. Точная дата разговора неизвестна. Не установлено и то, связан ли он с распоряжением, которое обсуждали 4 декабря.
По рассказу Малькова, Благонравов жаловался:
«…за две с небольшим недели третий состав караула полностью меняю, и все без толку».
Дверь в подвал снова высадили. Красногвардейцы выставили штыки, но толпа всё равно рвалась к бутылкам. Один пьяный упал в битое стекло и сильно изрезался; Благонравов не знал, выживет ли он.
Аванесов предложил Малькову взять вино в Смольный: подвалы большие, места хватит, охрана надёжная. Комендант отказался. Он отвечал за охрану правительства и не хотел, чтобы вслед за вином сюда потянулись люди со всего Петрограда. По его словам, он готов был идти с возражениями к Ленину и в Совнарком. Тогда Аванесов заговорил о другом выходе — уничтожить запасы. П. Д. Мальков, «Записки коменданта Кремля».
6 декабря. Царский автомобиль
У подъезда Эрмитажа Луначарского ждёт автомобиль — царский, как замечает Бенуа. Встречу с наркомом он записывает коротко:
«Луначарский выпорхнул на подъезд… Он успел мне в шутливом тоне бросить: “А погреб-то, несмотря на энергичное вмешательство самого Дыбенко, продолжают грабить пуще прежнего!..”»
Восемь дней назад они вместе осматривали замурованный погреб, и Луначарский был доволен охраной. Теперь он сам признаёт, что грабят сильнее прежнего.
В ночь с 6 на 7 декабря солдаты снова проникают во дворец. Они доходят до библиотеки Николая II, поднимаются на хоры дворцовой церкви — её верхнюю галерею — и буянят в Новом Эрмитаже. По записи Бенуа, из-за буйства погромщиков началась утечка газа и едва не вспыхнул пожар. Запись Бенуа в книге Конивец, с. 203.
7 декабря. Пожарная кишка
На набережной проверяют пропуска и ощупывают карманы. Возле Эрмитажа работает паровой насос. Вот что больше всего поразило Бенуа в этот день:
«…у самого Эрмитажа стоит паровая “водокачка”, и от нее идет толстенная пожарная кишка, через которую и выливается в прорубь Невы миллионное царское имущество! И это несмотря на предложение шведов заплатить за вино золотом!»
Дневник Бенуа, цитируется Конивец, с. 203.
Вино за золото
Торговлю вином со Швецией в те недели действительно обсуждал Леонид Красин, будущий нарком внешней торговли. В письме жене, отправленном 23 ноября, он прикидывал конкретные условия: рислинг по два рубля за бутылку, пошлины, перевозку, страховку. Он выяснял, можно ли получить разрешение на ввоз в Швецию 60 тысяч литров разных вин. Больше всего его тревожил путь через Финляндию, где, как он опасался, могли успеть «перелить вино прежде времени в другие желудки». Письмо Красина.
Конивец прослеживает историю шведского проекта и после гибели дворцового погреба. Она приводит воспоминания Георгия Соломона, друга Красина: вдвоём они предложили Ленину продавать российские винные запасы за границей. Красин должен был вести дела в Петрограде, а Соломон — заниматься продажей вина в Швеции. Исследовательница относит их встречу с Лениным к более позднему времени, уже после уничтожения дворцовых запасов.
По рассказу Соломона, Смольный был в растерянности; бледное лицо Ленина подёргивала нервная судорога. Мемуарист передаёт его слова:
«Эти мерзавцы, — сразу же заговорил он, — утопят в вине всю революцию!»
Ленин, вспоминал Соломон, жаловался, что даже приказ расстреливать грабителей на месте плохо исполняют. Предложению он обрадовался: продажа вина за границу казалась ему выходом из положения. После переговоров проект приняли, и Соломон собрался в Швецию — организовать сбыт и ждать отправки товара.
В Стокгольме Соломон изложил замысел полпреду Вацлаву Воровскому, но поддержки не получил. Он отступился, сообщил об этом Красину и попросил доложить Ленину. Наладили ли потом торговлю, он не рассказывает. Встреча описана в позднейших воспоминаниях Соломона. Воспоминания Георгия Соломона в книге Конивец, с. 204–205.
В ноябрьском письме Красина дворцовый погреб не выделен среди других запасов, а Бенуа не сообщает условий предложения, о котором слышал. Из этих свидетельств не видно, что продажа именно дворцовых вин уже была подготовлена. Даже при удачных переговорах вино ещё нужно было упаковать, получить разрешения и перевезти.
У ворот Эрмитажа
Дмитрий Толстой описал ещё один эпизод разгрома, не указав точного дня. Подходя к музею со стороны Миллионной, он увидел вооружённых матросов и сначала решил, что пришли арестовывать сотрудников. Потом из ворот со стороны Зимней канавки вынесли тело полураздетого солдата; Толстой пишет, что тот утонул в разлитом вине. На льду канавки валялись осколки бутылок, сквозь снег проступали красные винные пятна.
По пропуску от дворцового коменданта Толстой прошёл через кордон на службу. О ночных событиях ему рассказали дежурные служители. Солдаты взломали двери погреба, выносили бутылки на улицу или разбивали тут же. Подходили новые люди, начинались драки. Вызванный караул тоже бил бутылки и не отказывал себе в выпивке. По словам служителей, вино на полу погреба поднялось выше полуаршина — больше тридцати пяти сантиметров.
Чтобы остановить грабителей, в проезде между Эрмитажем и Миллионной поставили броневик. Но, как передаёт Толстой, люди с добычей оставляли экипажу несколько бутылок и беспрепятственно шли дальше. Директора пропустили по бумаге от коменданта; тем, кто нёс вино, пропуском служила часть добычи. Воспоминания Толстого.
Вечером. Просьба о замене
Вечером 7 декабря ВРК заслушивает сообщение Луначарского: большинство тех, кто уничтожает вино в Зимнем, сами пьют. Нарком предупреждает о возможных ночных эксцессах.
Комиссар Зимнего просит защитить людей, живущих во дворце, и прислать кого-нибудь из членов комитета сменить его на ночь — «ввиду его усталости». В протоколе эта просьба стоит рядом с сообщением о пьянстве. Вечерний протокол ВРК.
Мальков описывал уничтожение как тяжёлую работу, при которой приходилось ещё и отбиваться от желающих поживиться. Моряки и красногвардейцы выталкивали людей из подвалов кулаками, прикладами и рукоятками пистолетов, потом били бутылки об пол и вышибали днища бочек. Вино поднималось по щиколотку, по колено, а снаружи собиралась новая толпа: по городу разнеслось, что запасы уничтожают, и люди спешили ухватить хоть что-нибудь.
Пожарные накачивали в подвалы воду и откачивали её в Неву вместе с вином и грязью. По памяти Малькова, всё заняло день или два. Мальков в книге Конивец, с. 208.
8 декабря. Матрос, который не пил
Бенуа идёт в Зимний пешком. У Дворцового моста застава, пройти можно только по пропуску. Вдоль ограды Собственного садика много битых бутылок; ветра нет, и в воздухе стоит запах вина.
На лестнице Детского подъезда он встречает матроса, который всё утро дежурил у погреба. Матрос пропах винными парами и выглядит одурманенным, хотя уверяет, что не выпил ни капли. Бенуа склонен ему верить. Дневник Бенуа в книге Конивец, с. 206.
К концу дня художник слышит, что почти всё вино выкачано и в подвалы пустили воду. По городу ходит слух о трёх телах на полу погреба: будто бы люди, разбивавшие бутылки, потеряли сознание и утонули. Сам Бенуа тел не видел и записывает это как слух.
Другие собеседники Бенуа рассказывают об уличной продаже вина корзинами и ящиками, о стрельбе, раненых и убитых. Вечером о разгроме пишет газета. Конивец, с. 206–207.
9 декабря. Вино уничтожено
К Бенуа заходит художник Осип Браз. Он приносит газету и рассказывает, что видел по дороге: мужчины, женщины и даже дети спешили к Неве с вёдрами, банками и склянками.
По словам Браза, ночью у дома Ганзена на Английской набережной сбросили отобранный у солдат ящик вина. Вино разлилось по снегу, ледяная корка не дала ему уйти вглубь, и на поверхности остались лужи. Прибежавшие люди черпали вино прямо из этих луж. Конивец, с. 207.
В тот же день газета «В глухую ночь» — под этим названием выходил закрытый властями «День» — напечатала заметку «Оргия в Зимнем дворце». По сообщению газеты, дворцовые запасы продавали на улицах: заграничный коньяк — по двадцать рублей за бутылку, выдержанное вино — по пять и семь. Заметка от 26 ноября / 9 декабря 1917 года; сведения о газете в каталоге ГПИБ.
ВРК слушает доклад о прибытии балтийских матросов и разгоне пьяных. В протоколе записано:
«Вино было уничтожено пришедшими матросами».
Теперь из дворца велено вывезти в Смольный продукты и удалить посторонних, а в городе — уничтожать другие винные склады и опасные запасы спирта. Протокол ВРК.
Погромы в городе на этом не кончились. 15 декабря Петроградский совет назначил Георгия Благонравова, ранее комиссара Петропавловской крепости, чрезвычайным военным комиссаром Петрограда по борьбе с пьянством и погромами. Ему поручили уничтожать винные склады, разоружать и арестовывать участников погромов. Через два дня решением Совета создали Комитет по борьбе с погромами. Резолюция Петросовета от 2 декабря старого стиля; статья Энциклопедии Санкт-Петербурга.
Толстой вспоминал и о том, как в революционные дни едва не разграбили его собственный небольшой погреб. Однажды, когда он зашёл на старую квартиру, в дверь позвонили матросы. Они потребовали показать, где вино, спустились в подвал и остановились у запертой двери.
Бутылки были как раз за ней. Но швейцар сказал, что там кладовая ненужных вещей, а ключ у экономки, которой нет дома. Матросы прошли дальше, пригрозив ему расправой, если обман откроется. После этого Толстой понемногу вынес вино и раздал. Воспоминания Толстого в разделе «Склады в Зимнем дворце»; Конивец, с. 302–303.
Вино Толстого уцелело: матросы так и не узнали, что находилось за запертой дверью. О царском погребе знало слишком много людей, и даже замурованные входы надолго их не остановили.
После разгрома. Шестьдесят четыре
Военно-революционному комитету доложили, что вино уничтожено. Однако Конивец обнаружила в описной книге рома, коньяка, ликёров и иностранных водок запись о выдаче шестидесяти четырёх бутылок, большей частью коньяка. Запись относится к декабрю 1917 года по старому стилю; сопоставив документы, исследовательница заключила, что бутылки выдали уже после уничтожения запасов.
Конивец предполагает, что ценные напитки заранее перенесли в другие помещения дворца или Эрмитажа, куда погромщики не добрались. Запись подтверждает выдачу бутылок, но не объясняет, где они пережили разгром. Конивец, с. 209.
Удивительно, что уцелела и сама запись. В декабрьском рапорте, тоже датированном по старому стилю, смотритель Казик сообщал, что погромщики уничтожили все находившиеся в кладовой описные книги, материальную книгу, рапорты и предписания.
Но описи вели в трёх экземплярах: второй хранился в Гофмаршальской части, третий — в Дворцовом управлении. Уцелевшие книги позволили установить, что начатый коньяк Александра III хранился двадцать лет, а после разгрома из запасов всё ещё выдавали напитки. Конивец, с. 185–187.
Толстой оставил и другое свидетельство: по его воспоминаниям, часть самых старых коньяков, мадер и венгерских вин ещё до Октября вывезли в Москву под видом архива. За оставшийся в погребе «громадный склад», добавлял он, в начале революции иностранные фирмы, «говорят», предлагали 18 миллионов рублей. Сумму он называл со слов других.Конивец приводит рассказ о вывозе вин, но подтверждающих перевозку документов в её исследовании нет. Какие бутылки могли уехать и что с ними стало, по мемуарам не установить. Конивец, с. 201–202.
Одни бутылки разбили в подвалах, другие вынесли и продали, какие-то, возможно, успели отправить в Москву. А небольшой остаток продолжали выдавать по книге, когда царского погреба, казалось, уже не существовало.
Послесловие. Вино возвращается
Подвалы остались. В 1924 году подвал просили сдать Винторгу: помещение было изолировано от музея, окна защищали толстые решётки, с набережной вёл отдельный вход. В 1929-м Эрмитаж сдал подвал под винный склад «Узбексельпрому», в 1930-е здесь работал «Садвинтрест».
Вино снова хранили в бочках, работала и прежняя разливочная. Пустая тара загромождала внутренний двор, и пожарная охрана потребовала убрать склады к 15 апреля 1934 года. Когда предписание исполнили, приведённые документы не сообщают. В книге есть фотография конца 1920-х — начала 1930-х: бочки и ящики во внутреннем дворе Эрмитажа. Конивец, с. 303.
В подвалах, откуда вино выкачивали в Неву, снова наполняли бутылки.
!!! Тем, кто хочет узнать больше, стоит прочитать книгу Анны Конивец «Зимний дворец: От императорской резиденции до Кавшколы Осоавиахима». Этот рассказ построен на её исследовании. Подробностей о погребе в книге гораздо больше: дворцовые описи, переписка о выдаче вина, свидетельства участников разгрома, документы о судьбе помещений. А история погреба — лишь одна глава о том, как императорская резиденция пережила революцию.